Среда, 12 Августа 2020, 10:26
Меню сайта
Поиск
Форма входа
Категории раздела
G [30]
Фики с рейтингом G
PG-13 [48]
Фики с рейтингом PG-13
R [104]
Фики с рейтингом R
NC-17 [94]
Фики с рейтингом NC-17
Дневник архива
Наши друзья


















Сейчас на сайте
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Статистика

Фанфики

Главная » Файлы » Гарри/Сириус » NC-17

Umbra Nihili. Глава 1, часть 1
[ Скачать с сервера (464.5 Kb) ] 17 Июня 2009, 23:54
Автор: Cluegirl
Перевод: kasmunaut
Бета: Sige
Особый Вклад: black__tiger, Netttle
Гамма: Elga
Вычитка: Пухоспинка, TerryBolger
Пэйринг: Сириус/Гарри
Рейтинг: NC-17
Жанр:
drama
Саммари: Сириус обнаруживает, что заперт в мире зеркал и тумана, ключ к которому, кажется, есть лишь у Гарри
Ссылка на оригинал: здесь
Разрешение на перевод получено
Дисклеймер: герои и мир принадлежат Ро, но звезды принадлежат всем. Ро их гасит, мы – зажигаем
Предупреждение автора: никаких предупреждений, за исключением того, что один из героев… ну, хм… мертв
Предупреждение переводчика: АУ по отношению к 6-7 книгам
Примечание: заглавие можно примерно перевести как «Тень пустоты»
Перевод посвящается black__tiger и команде Sirius B

Глава первая


СИРИУС!

У имён есть сила. Это закон, на котором зиждется магия – от чар до зелий и проклятий. Именование
сущности, должным образом произведённое, определяет и проявляет её глубинную природу. Таким образом, именование личности, создания, демона или бога может, при условии решимости и сосредоточенности, связать поименованного с именующим. Мудрый маг никогда не произнесет имя, не учитывая сил, которые придут при этом в движение.


Я никогда не видел ничего похожего на эту комнату. Она с пола до потолка забита магловским мусором: игрушки, все до единой сломанные, обломки машин, несколько книг – непохоже, чтобы к ним прикасались, разве что когда маленькому жирному дерьму нужно было на что-то вскарабкаться, чтобы достать жестянку с печеньем. Изнутри хорошо заметно, что ставни на окнах не для защиты от света, а чтобы помешать слишком тощему мальчишке вылезти наружу и сбежать. Я уже знаю, что с улицы видны дыры в кирпичной кладке, – там, где были вделаны прутья решётки. Дверь заперта снаружи, и в самом низу – тюремное отверстие для миски с едой. На самом деле это дико смешно, потому что она только с виду из цельного дерева, а петли – с внутренней стороны. Полминуты, кусочек проволоки, два хороших пинка – и даже такой кроха, как Гарри, смог бы её одолеть.

Маглы.

Кровать узкая, с тощим матрасом, что, если подумать, кажется типичным для этого бездушного места. Над кроватью висят рисунки – Хедвиг, гриффиндорский лев и кое-что ещё. Они не подписаны, но я уверен: это его работа. Рисунки не так уж плохи. Почему я не знал, что он умеет рисовать? Почему он мне никогда их не показывал? Почему мне не пришло в голову спросить?

Рядом с зеркалом – гардероб. Он наполовину скрывает от меня Гарри, когда тот в кровати, даже если дверцы шкафа плотно закрыты. Места внутри не очень много – я проверил это в зазеркалье, так что знаю, что он битком набит бесполезным барахлом Жиртреста Младшего – но одежда Гарри и не занимает много места, верно? Трусы – их так мало, что не хватает на всю неделю (я заметил – он стирает их в раковине), две пары джинсов, четыре футболки, одна пара разномастных носков. Куртки нет. Школьных вещей вообще не видно – он в первую же ночь сдал свой сундук Жиртресту Старшему.

Кроме рисунков на стенах и пустой клетки в углу, мало что в комнате напоминает о Гарри в его отсутствие. Он не живёт здесь по-настоящему. Он не живёт здесь, это очевидно, черт побери! Я в состоянии представить своего крестника в этой пластиковой магловской тюрьме, только когда он растягивается на лилипутской кровати – такой крошечный даже для неё!

Но прямо сейчас постель пуста – я частично вижу его ноги, когда он там, даже если он сворачивается клубком и дрожит от ночного кошмара. (Валяйте, спрашивайте, откуда я это знаю.) Если бы я отвернулся от этого ледяного стекла над столом, я мог бы покинуть комнату, спуститься по чисто вымытым ступенькам мимо жутковато неподвижных магловских фотографий этого familia atrocis*. Я мог бы застать Гарри за мытьем их посуды на кухне.

Но я не хочу видеть отражение Гарри. Я хочу видеть его самого.

Потому что это из-за него я здесь в заточении. Потому что читаю своё имя на губах Гарри, когда оно переполняет его спящее сознание. Зубы поблёскивают меж сухих губ, когда он снова и снова беззвучно шепчет это слово, – до тех пор, пока слоги не начинают сочиться кровью и мутью, и это уже не имя, а бессмысленная мантра безумного монаха. Неслышные, непреклонные, слоги вонзаются в меня, как рыболовные крючки, и тащат сюда, где бы в этом отражённом мире мне не довелось скитаться. Они тянут меня назад, чтобы снова пришпилить к холодному, бесполезному куску стекла, где, даже проснувшись, Гарри меня – мать твою! – не увидит.

Бодрствуя, он отвлекается – слоняется вокруг или вкалывает, как домовой эльф, и я могу ненадолго сбежать, хотя на большом расстоянии от зеркал отражения становятся бледными и сонными. Впрочем, я умный пёс, а на всех магловских автомобилях есть зеркальца, поэтому, если я держусь дороги, отправляюсь в путь очень, очень рано и бегу изо всех сил, я могу...

Я могу оказаться мучительно близко к Гримольд-плейс до того, как новый рывок вытащит меня обратно в густеющий сумрак спальни Гарри его затруднённым дыханием и моим непроизнесённым именем, как портключом. И вот я вновь заперт на ночь под стеклом, пока он не перестанет метаться в своей чертовски маленькой кровати. Всего два или три раза понадобилось, чтобы осознать полную тщетность попыток продолжать этот ежедневный ритуал побегов и возвращений.

Да, слушайте: Сириус Блэк, бессердечный грёбаный ублюдок, хочет прекратить эту забаву и бросить своего бедного крестника, который останется один-одинёшенек, запертый в этом магловском дурдоме. Да, это я хочу свалить отсюда и бросить ребёнка – такого бледного, потного, сражающегося во сне с кошмарами, ребёнка, у которого нет никого, кто бы любил его и охранял, пока он спит. Видимо, это я, – мне никого не обдурить.

На это адски больно смотреть. Хотя бывает такое не каждую ночь. Иногда он ухитряется заполнить
себя до краёв бесконечным
Сириусириусириусириусириусириусириусириусириусириусириусириусириусири
усириусириусириусириусириусириусириусириусириусириуссириусириусириусириу
сириусириусириусириусириусириуссириусириусириусириусириусириусириусириус
иусириусириуссириусириусириусириусириусириусириусириусириусириусириусири
усириусириусириусириусириусириусириусириусириус

и для кошмаров не остаётся места.

В такие ночи он лежит, напряженно выпрямившись, и, хотя он тих и бледен под слишком тонким одеялом, исполосованным лунным светом, мне кажется, что внутри своего сна он перекатывается туда-сюда. Он лежит ровно и неподвижно, но голова мечется по подушке, так что тонкое горло ритмично пульсирует, а мягкие как пух волосы, прилизанные потом и статическим электричеством, беспорядочно липнут к голове.

И я знаю, что сон для него – очень тяжелая работа. Знаю, что утром он проснётся опустошенный, с серыми губами, но не могу этому помешать. Я не могу разбудить ни его, НИ его отражение, для меня нет места на чёртовом осколке кровати, и всё, что я могу – это расхаживать в пределах своей отражённой клетки и слушать, как он мысленно произносит моё имя. Бесконечно.

Я почти ненавижу его в такие ночи, но что я могу сделать? Трясти его отражение? Кричать на него? Стащить с отражения одеяло и, чёрт побери, свалить на пол его постель? Я не могу помешать спать реальному Гарри. Фактически, это вообще бы ничего не дало, – и только поэтому я каждый раз быстро перестаю дергаться. Если я на самом деле всего лишь дух... Но я не хочу знать это наверняка.

Бывают и другие ночи, когда упрямая литания иссякает, и он так изнурён, что нам обоим удается отдохнуть. Мы засыпаем – и спим как убитые в тихие ночные часы: Гарри, лишь наполовину видимый из страны теней, и я в собачьем облике, в ногах его отражения – здесь я могу видеть обе.

Но в другой раз идёт настоящая война. Ненадолго умолкнув, Гарри вскоре начинает шёпотом умолять, возражать, вымучивая слова сквозь стиснутые зубы; его колотит, он бьётся с кем-то, шипит на парсалтанге и трущобном английском, а шрам кровоточит даже у его отражения.

Тут уже не до сна. Когда Вольдеморт запускает в него свои когти, ни один из нас не может ничего сделать, только ждать. Поверьте мне, я всё перепробовал. Я могу обнять его отражение, унять его дрожь, туго спеленать узкими простынями, но Гарри этого не почувствует. Я могу шептать, говорить, утешать, петь, кричать на отражение, умолять его, но Гарри не услышит моих слов. Я могу стащить отражение на пол и пнуть его маленькую узкую задницу, но это не прервёт сон, не освободит ни Гарри, ни его отражение.

Ни меня.

~*~

В самом начале, в первые дни, я был просто-напросто в шоке. Я бродил по зазеркалью словно призрак, которым и был, – сначала в Хогвартсе, где вымораживал каждое зеркало, в которое вступал, – оно становилось мёртвым, неподвижным. Но даже призраки не могли меня видеть, а люди на картинах застывали всякий раз, когда я наведывался к ним на холст.

Затем Гарри разбил зеркальце Джеймса, и я жутко взбеленился. На Гарри – за то, что тот рискнул своей глупой жизнью, вынудил меня следовать за ним, забыл про эти треклятые зеркала. Я кричал, и проклинал, и бесновался, и ругал его последними словами, а он... просто сидел на кровати или бродил по замку – сам как привидение. Словно что-то в нем – что-то очень важное – умерло. И так же, как в моём случае с картинами, классы и гостиные Хогвартса застывали, когда Гарри входил туда.

А затем я взбеленился на себя.

Ну а потом Гарри притащил меня сюда, и, увидев, где они его бросили, взбеленился уже на них. На каждого по очереди, когда они появлялись, один за другим, с еженедельными визитами. Он сидел с ними на кухне, заваривал чай и болтал о пустяках, пока Лошадиная Морда ожесточённо драила гостиную, а я изливал свою призрачную злобу на того члена Ордена, которому в этот раз выпала короткая спичка и сомнительная честь убедиться в том, что Гарри пережил ещё и эту неделю.

А потом пришёл Луни.

На этом я чуть не сломался. Видеть его лицо и знать, что он меня видеть не может, не чувствует мой запах, не ощущает моё присутствие, как бы я к нему ни стремился. Дементоры и то сердечнее.

Он ушёл, не глянув ни разу в зеркало, висевшее в прихожей. Он не видел, как я кричал и колошматил по стеклу, пока мои кулаки не стали кровоточить и не заледенели. Он просто прошёл мимо – утомлённый, осторожный и непреклонный; мой Луни, который никогда, никогда не сдаётся. Мой Луни, который стойко сносит проклятия, ханжество, предательство, нищету, ненависть, отставку и отчаянье, продолжая идти вперёд.

Идти вперёд. Через прихожую. К двери – и дальше. Прочь от меня.

В это ужасное мгновение я чуть снова не возненавидел Гарри. Но не смог – он выглядел таким жалким там, на кухне, когда мыл посуду после чая, а Лошадиная Морда сердито смотрела на него; таким маленьким и непреклонным, и в то же время – чертовски покинутым. Я не посмел.

Ведь Гарри поступил так же, как я, той ночью – безрассудно бросился спасать того, кого любил. Один из нас, вероятно, умер бы в Отделе Тайн – как бы всё ни повернулось, – конечно, это должен был быть я, и Гарри так и не понял почему.

Я держался подальше от зеркал в следующие визиты Луни. Потому что у меня не было сил примечать новые седые пряди. Не было сил отслеживать новые усталые морщинки, когда он улыбался Гарри. Потому что я не мог смотреть, как он уходит прочь, – мне хотелось самому разлететься на части, подобно зеркальцу Джеймса.

Я могу принять определённые истины, я должен принять их, потому что не могу изменить. Я мёртв. Луни – нет. Он оплакивает меня, но продолжает жить дальше, потому что обязан. Потому что он нужен Гарри. И Мерлин, как нужен...

Я могу принять это.
Но никто не говорил, что я должен на это смотреть.



*familia atrocis – жестокое семейство (лат.)
Здесь и далее – примечания переводчика.?>

~*~

Он ведёт дневник.
Какой ещё мальчишка станет делать это, я вас спрашиваю? У мальчишек нет времени сидеть за столом и строчить страницу за страницей неразборчивым почерком в толстой тетрадке, оставшейся от школьного семестра, – они глазеют на девчонок, играют в квиддич, доводят младших братьев и придумывают к началу учебного года новые шалости. А еще у них есть задания на лето – чтобы пренебрегать ими, правила – чтобы их нарушать, и летние приключения – если мальчики достаточно ловкие, чтобы сбежать из дома.

Но у моего Гарри ничего этого нет. У него только сова, тетрадь, и ещё – сны. И, кажется, ничего больше.

Это моя вина.

Потому что для него я мёртв. Потому что бросил его в одиночестве.

Я знаю, что он там пишет. Мне не обязательно читать, чтобы знать это, потому что иногда он вырывает страницы и пытается заставить сову отнести их кое-куда – кое-кому, – но она лучше знает, что не стоит и пытаться. Скрип его пера так же притягивает меня, как и ночной шёпот.

Это моя вина.

Прокляни меня Мерлин.

Эта мысль застревает у меня в горле, когда я вижу его, вижу, как на глазах его отражения блестят слёзы, которым никогда не упасть, как бы часто они ни выступали – по крайней мере, пока он бодрствует. Эта мысль, немое чувство вины.

– Мне так жаль, Гарри, – говорю я, и, как обычно, слова пусты и мелки, они так же безжизненны, как палочка, которая осталась со мной и за Завесой. Тень без праха, в который могла бы вернуться, и это – нож, проворачивающийся в сердце. Но... неужели он засомневался? Прямо посередине слова перо задрожало и уронило одну-единственную каплю чернил...

Я не уверен, что у меня всё ещё есть сердце, но знаю: сейчас оно бьётся прямо в горле, когда я смотрю в его глаза – глаза Лили на лице Джеймса, за которыми – мой Гарри, и никто иной. Как раз сейчас он поднимает взгляд от тетради и смотрит прямо в зеркало. Словно услышал меня. Словно почти может меня видеть!

Мгновение спустя его отражение плюхается на задницу, а я стою, прижавшись к ледяному стеклу, луплю по нему кулаками и выкрикиваю его имя – зазеркальный пузырёк с чернилами опрокинут и роняет отражения капель мне на ноги.

Он делает вдох. Я не дышу.

Затем Гарри вздыхает, встряхивает головой и продолжает писать. Его чернильница там, где он её оставил – ещё полная слов, которые я не смогу прочесть. Ещё полная тем, чем я должен был стать для него, но так и не смог. Моя рука падает на стол, пальцы окунаются в чёрный ручеёк.

Мне так жаль, Гарри, – пишу я на пустом листе. Слова жирные, чёрные, а завитушки кончаются отпечатками моих пальцев. – Я люблю тебя, пожалуйста, прости меня! – Но я вне комнаты. Вне времени. Снова. В реальном мире он переходит к следующей странице, на которой мои испачканные пальцы не оставили следа.

Гораздо проще пережить это, будучи собакой.
Или её призраком, без разницы.

~*~

Я просыпаюсь под кроватью от звука своего имени. Я могу его слышать, чувствовать, как обычно, но сегодня что-то изменилось. Это не тот сухой, как лист, шёпот дементора, к которому я привык. Он налит соками. В нём есть сердце.

Я чувствую запах пота. Я чувствую запах слёз, но не тех, что вызваны ночными кошмарами. Я чувствую запах секса и чувствую запах магии. Кровать в отчаянном ритме скрипит над моей головой, а его низкий, жаждущий голос обхватывает меня моим собственным именем – словно лаская грубой, мозолистой рукой.

И у меня у самого встает, пока я выбираюсь из-под шаткой кровати.

На него падает лунный свет из окна, льдисто-белый. Он отбросил ногой одеяло, рука – в трусах, и внезапно тот факт, что на нём нет пижамы, рвётся ко мне с кровати – с каждым неуклюжим движением сведённых пальцев, работающих локтей, раскинутых коленей, с каждым судорожным вдохом. Он зажмурился изо всех сил, но не спит, я уверен. Какая напряженная, мучительная жажда сжимает это горло, выгибает дугой рёбра и ключицы, у которых залегли глубокие тени. Губы прикушены, но я всё-таки слышу слова.

Сириус коснись меня Сириус приди Сириус люби меня Сириус желай меня
Сириус коснись меня Сириус вернись ко мне Сириус прости меня


Мои кости слышат это, моя кровь слышит это. Моя тень слышит это и содрогается.

Сириус коснись меня Сириус приди Сириус люби меня Сириус желай меня
Сириус коснись меня Сириус вернись ко мне Сириус прости меня


Мой член слышит это. И жаждет.

О Мерлин. Как это вообще возможно, что я так сильно хочу его? Это Гарри. Мой крестник. Мой крест... Мой Бог.

Его руки скользят ниже, пальцы уходят вглубь за яички, оттягивают изношенную ткань, и теперь я могу урывками видеть его член; он ритмично мелькает, блестящий и тёмный. Как фимиам, от него поднимается запах: мускус и отчаянье, и я размазываю себя по стеклу, прижимаюсь, чтобы быть ближе.

Сириус коснись меня Сириус приди Сириус люби меня Сириус желай меня
Сириус коснись меня Сириус вернись ко мне Сириус прости меня


Его пальцы теперь вбиваются внутрь, трусы спущены ниже яичек, – пальцы ритмично двигаются под тканью, а другая рука стискивает... почему он не трогает другой рукой член? Видно же, как с его кончика капает на живот, он словно умоляет: давай-ласкай-соси-глотай! – но Гарри прижимает руку к груди, и...

И внезапно я понимаю, что у него там.

Потому что второе такое же было у меня в кармане, когда я падал за Завесу. Потому что я целыми днями кричал в него и не видел ни отклика, ни даже собственного отражения в его омертвевшей глянцевой поверхности. Потому что я убил его, убив свою палочку и самого себя. Без разницы – мои пальцы отыскивают в кармане его хладный труп. Потому что Гарри прижимает его разбитого товарища к сердцу, и острый край обагрён кровью из пальцев, как будто от этого что-то изменится, и он думает обо мне и о нём такое, а я слушаю Гарри и хочу его, и хватаю свой собственный член, вытаскивая его из-под мантии, пока Гарри заполняет себя пальцами, представляя, что это я внутри его, и...

Он выгибается на кровати, крик заперт за стиснутыми зубами. Сперма струёй вылетает из его дёргающегося члена, забрызгивая живот, грудь, лицо, рисунки на стене. «Сириусссс!» – выдыхает он, а я больше не могу...

Оргазм вырывается из меня, как кусок моей души, и стеклянный барьер запотевает оттого, что я выдыхаю имя Гарри в конвульсиях в моём мрачном уголке ада. Мёртвые не могут чувствовать ничего подобного, и минуту или две я гадаю, не потому ли это, что я не умер должным образом в первый раз. Затем потрясение проходит, и я, задыхаясь, приникаю лбом к ледяному барьеру.

Зеркало, зажатое в руке Гарри, скользит по животу, и кровь из пальцев смешивается со спермой. Я представляю, как эта смесь полосами покрывает поверхность маленького зеркала, и гадаю, что эта первобытная магия, исходящая от такого вот мальчишки, сможет сделать с законами жизни и смерти...

Но когда я достаю собственное зеркало, оно по-прежнему тусклое, серое и безжизненное.

Чёрт.

– Сириус, – говорит он, прижимая испачканное зеркало к губам, – Сириус, мне так жаль... – Его голос резонирует во мне, как колокольный звон, как оглушающее заклятие или как Круциатус, совершенный настолько, что разрушает один-единственный нерв. Его губы дрожат, и я чувствую это. – Мне так жаль, так жаль...

Он никогда не говорил этого раньше, хотя и ежу было понятно, что думал. И теперь я хочу стрясти эти слова с его губ, молча поцеловать их, слизать дочиста всю кровь, сперму и чувство вины. От стекла, дымясь, поднимается такой пронизывающий холод, что мне кажется – мои глаза наполняются снегом, но сквозь туман я замечаю движение на столе подо мной.

Когда я наклоняюсь посмотреть, что там, бесполезный инстинкт заставляет меня стиснуть и выхватить из рукава палочку. Он оставил свой дневник открытым как раз под зеркалом. Страница заполнена его круглым, неровным почерком, но новые слова прорисовываются поверх них, наискось, через всю страницу. ...янем итсорп, атсйулажоп, ябет юбюл Я, жирные слова извиваются по всей странице, и каждое кончается расплющенным, грязным чёрным завитком: ирраГ, ьлаж кат енм

– Смотри, Гарри, – вырывается у меня потрясённый хрип, потом громче – крик, которому плевать, рухнет ли от него эта паршивая комната, – Гарри, вставай, чёрт побери, и ВЗГЛЯНИ НА ЭТО!

Но нет. Он свернулся клубком – уснул или тоскует, а у меня не осталось никакого, к дьяволу, терпения. Не сейчас – когда я могу ВИДЕТЬ ответ, прямо здесь же, где я писал его, в этом пустом грёбаном отражении, в котором я обитаю...

Отражение.

Осознание обрушивается на меня, как ведро ледяной воды. Я поворачиваюсь на каблуках, в два шага пересекаю крошечную комнату и изо всех сил тяну отражение Гарри, распрямляя его, принявшего позу эмбриона. Его лицо расслабленно, пот начал высыхать, равно как потёки крови и спермы на молочно-белой коже. Он всё ещё стискивает зеркальце – прижимая лицевой стороной к животу. Стекло отлипает от кожи с влажным звуком, и мне стоит определённых усилий убедить Гаррино спящее отражение позволить мне забрать зеркало из крепко стиснутых пальцев.

Рука тут же начинает искать пропажу, он стонет, пугая меня и в то же время вызывая ликование, – он реагирует. На МЕНЯ! Я мог бы кричать от радости, но какой-то инстинкт заставляет молчать и действовать быстро. Я вкладываю своё собственное мёртвое зеркало в его ищущую руку и снова нежно сворачиваю Гарри, укладывая на бок. Лицом к стене, сжавшегося и дрожащего, и...

Нет, кровать вовсе не так мала, если я могу обхватить его и прижать к груди.

Совсем даже не мала.
 
Категория: NC-17 | Добавил: Макмара | Теги: Гарри/Сириус, NC-17
Просмотров: 3074 | Загрузок: 267 | Рейтинг: 5.0/2 |