Среда, 12 Августа 2020, 10:37
Меню сайта
Поиск
Форма входа
Категории раздела
G [30]
Фики с рейтингом G
PG-13 [48]
Фики с рейтингом PG-13
R [104]
Фики с рейтингом R
NC-17 [94]
Фики с рейтингом NC-17
Дневник архива
Наши друзья


















Сейчас на сайте
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Статистика

Фанфики

Главная » Файлы » Гарри/Сириус » NC-17

Umbra Nihili. Глава 2, часть 2
[ ] 17 Июня 2009, 18:45
 

~*~

На Гриммольд всё становится для нас сложнее. Орден не спускает с Гарри глаз. Если он слишком долго глядит в зеркало, его начинают спрашивать, что он там видит, начинают пытаться сами поймать какой-то промельк, начинают гадать, почему зеркало в его комнате постепенно примолкло и перестало реагировать на людей, подобно магловскому. И, оказавшись между Снейпом, которому, похоже, чутьё подсказывает, где скрывается
отражение его палочки, и проклятым глазом Грюма, я большую часть времени провожу затаившись среди отраженной мебели.

Дневник тоже приносит мало пользы – никто не хочет оставлять Гарри надолго одного, и у него просто нет времени писать. Мы точно знаем, что любой член Ордена, найдя тетрадь, сразу сунет в неё свой нос. Даже Гермиона оправдает такой поступок ужасом, который Гарри пережил этим летом в Литтл Уиннинге. Каждую секунду он под надзором, и мы оба это понимаем.

Итак, я предоставлен сам себе. В одном Полярис Блэк ухитрился с пользой распорядиться своими деньгами – он собрал сносную библиотеку, и я не имею в виду приключенческие романы или бульварное чтиво о магах-соблазнителях*. Я знаю, что идеи, грызущие меня изнутри, можно найти там – между магической теорией для начинающих и магией крови, такой чёрной, что даже владеть книгой, которая её описывает, незаконно. Семиотические, симбиотические и гештальт-принципы подобия, симпатического взаимодействия и власти. Кровь. Семя. Имена. Инь. Ян. Дао. Зеркала. Отражения. Фрактальная геометрия против сатанизма, дадаизма и квантовой теории. Нумерология и невропатология, поэзия абсурда священного безумца, который мечтает об утраченных вещах и находит древние имена, чтобы ещё раз огласить их. Имя вещи, подобно отражению вещи, – это не сама вещь, однако при наличии связующих нитей нельзя ли построить мост от одного к другому?

Если паук может ползти с места на место по одной-единственной нити, неужели дух намного тяжелее? Этот вопрос увлекает меня, помогая укрыться от взглядов и неприятностей.

День за днём Гарри позволяет своим друзьям понемногу развеселить его, и день за днём я вычисляю точно, что я делал/он делал/мы делали друг с другом. Ночь за ночью мы стараемся сохранить друг другу рассудок – сберечь эту цельность, близость, пот, боль, нужду, желание-желание-желание и – обладание. Пока мы оба полностью не опустошены, не насытились, не сплелись друг с другом настолько, что даже сны не могут проникнуть между нами. Только утренний свет.

Я ничего не рассказываю Гарри о том, чем я занят. Я не хочу дать ему надежду, которая может обратиться в ничто. И он не рассказывает мне о том, чем занят целыми днями. Не то что бы я думал, что ему есть что скрывать, – он ведь ребёнок и наконец начинает участвовать во всех детских забавах в доме. Играть в подрывного дурака и есть шоколадные лягушки, шпионить, а потом хихикать, когда их застукали и отправили наверх, устраивать водные сражения на кухне, когда Молли после ужина отряжает их мыть посуду. У меня на сердце теплеет, когда я вижу, как он всем этим занимается, но... всегда есть одно «но», когда речь о Гарри, правда? Всегда есть след тени, таящейся в глазах, каким бы беззаботным он ни выглядел. Всегда что-то тянет назад. Некая цена, которую он постоянно вычисляет, даже если играет в карты, занят домашними делами или брызгается мыльной водой.

Для меня это отчасти уменьшает абсурд того, чем мы занимаемся под сенью его сна. Того, что я нуждаюсь в его поцелуях, вздохах, касаниях, мозолистых ладонях, ласкающих отчаянно взбухшую плоть, и даю ему то, чего он так жаждет – руками и зубами, скользя и обжигая, сжимая его слишком сильно, слишком хорошо, слишком по-настоящему, чтобы это было плодом его тоскующего воображения.

Крёстный – это слово, но Гарри – имя, и когда оно взрывается на моём языке яркой вспышкой, жарким вкусом его семени, и крючком дёргает моё сердце, заключая меня в трепещущие, крепкие объятия, это имя имеет больше власти надо мной, чем даже моё собственное.

Хотя в том, что мое имя не слетает с других знакомых мне губ, столько же притяжения.

Ощущения моего имени в беспокойных снах оборотня почти, почти достаточно, чтобы отвлечь меня: оно плывёт по дому мёртвыми, тёмными часами после полуночи, когда Гарри-из-сна спокойно дремлет, насытившийся и не столь обольстительный, в моих объятиях, и мы лишь чуть больше, чем слившиеся тени.

Если бы, если бы, если бы...

Однажды после полудня, когда Уизли тащат детей на Диагон-элли, в то время как Грюм, Тонкс и Шеклболт отправляются по своим аврорским делам, Сопливус пропадает в своей Хогвартской берлоге, Гнус что-то разнюхивает к своей выгоде, а дом стоит в безмолвии, нарушаемом лишь только хриплым дыханием полузадушенного портрета моей матушки и маршеобразным тиканьем напольных часов в прихожей, спустя восемнадцать часов после того, как скрылся полный лик луны, я осмеливаюсь войти в его комнату.

Только чтоб увидеть. Только чтобы знать.

Полуденный свет падает сквозь занавески подобно пеплу, серый, как обычное лето в Лондоне. Серый, как отчаянье, как скука, как косная традиция, пылью проникающая в твои лёгкие с каждым вдохом, от которой каменеют мысли о свободе, бывшие у тебя когда-то. Как седые волосы на его висках, ставших ещё светлее, чем перед тем, как я покинул его. Перед тем, как я умер. Серый, как сухая кожа у его рта и глаз, в которых даже во сне задержалась печаль. Такой серый, каким мой золотой Луни никогда не бывал.

И мне приходит в голову, что таким его сделал я. Усталым, утомлённым тяжёлым трудом, таким тихим во сне, что он выглядит отчаявшимся. Был ли я всегда так жесток с ним, гадаю я. Перемалывая его жизнь в беспечных проделках, за которые он платил беспокойством более острым, чем боль во время полнолуния. Или это просто потому, что я бессчетное число раз оставлял его?

Променяв на Азкабан. На смерть. На Гарри.

Я вздыхаю, сажусь на отражение кровати Луни и провожу пальцем по этим слишком серебряным волосам. Его отражение не шевелится, но в сером свете удается обнаружить проблеск золота там, где ресницы касаются щеки. Я замираю, гадая/опасаясь/надеясь: увижу ли глаза отражения открытыми и узнаю ли, притянет или нет меня этот янтарный взгляд – так же, как умеет изумрудный.

Но он только вздыхает, и через мгновение я предполагаю, что проблеск был всё-таки просто слезой.

У Ремуса тоже есть дневник, но, когда я сую туда нос – почему я должен отказывать себе в том, чем занимался все школьные годы, и после? – то обнаруживаю, что он заполнен записями о его трансформациях. Симптомы отслежены и описаны с клинической беспристрастностью – выглядит это так, будто записи делала машина. Требование Снейпа, я полагаю. Я прямо слышу, как тот глумится: «Меня ни на йоту не заботят чувства этого проклятого создания! Не тратьте моё время на сентиментальную показуху!»

Снейп никогда не заботился ни о чьих чувствах, кроме собственных. А люди ещё удивляются, почему я ненавижу его. Ну, а я удивляюсь, почему они не берут с меня пример.

Но я не хочу думать о Снейпе. Не сейчас – когда мой Луни спит прямо здесь, прямо здесь, так близко к зеркалу на стене, что моё призрачное дыхание паром клубится в ледяном воздухе. Так близко, что я мог бы перегнуться через его отражение и положить руку ему на колено, если бы не этот барьер... Только он больше не мой Луни, так ведь? Потому что теперь имя моё произносят другие, юные губы, а мой поводок – в юной, гладкой руке.

– Я снова бросил тебя, да, дружище? – спрашиваю я, не удивляясь, что он не отвечает.

Внезапная дробь шагов по ступенькам, вспугнув меня, прогоняет из зеркала. Дверь открывается, и я вздрагиваю в своём укрытии, увидев Гарри: с пылающим лицом и сердитыми глазами он без приглашения перешагивает порог спальни Ремуса. Я не слышал, как они вернулись, и уверен, что Гарри обнаружит меня, если я попытаюсь ускользнуть отсюда. Поэтому я остаюсь, затаившись, а Ремус садится на кровати, удивлённо моргая.

– Гарри, – произносит он, пока Гарри закрывает за собой дверь. – Что случилось?

– Чарли Уизли связывался с нами по каминной сети, – говорит Гарри, прислоняясь к двери, словно пытаясь её заблокировать. – Он просил передать, что запаздывает, но к восходу луны успеет.

К восходу луны?

– А. – Ремус трёт лицо. – Спасибо, что сказал.

– Зачем он приезжает? – выпаливает Гарри. – Зачем ему нужно быть к полной луне? Почему именно сейчас?

– Чарли предложил побыть со мной во время превращения этой ночью, – отвечает Луни, поворачиваясь, чтобы спустить на пол босые ноги. Я прикусываю усмешку, уже готовую скривить мои губы. Гарри не улыбается. – Снейп внёс изменения в зелье, – пытается объяснить Ремус, – которые облегчают превращение. Чарли пронаблюдает, и...

– Почему он писал тебе? – Ремус моргает, а в глазах Гарри вспыхивает жестокий триумф. – Рон сказал, что Чарли всё лето слал тебе сов.

– Гарри, это только письма...

– Каждую чёртову неделю! – Маску отстранённости прорывает рычание. – Он писал тебе письма каждую чёртову неделю, и ты позволял ему! Я не дурак, знаешь, я понимаю, что ты делаешь. Ты забываешь его. Позволяешь ему уйти!

Клянусь бородой Годрика, я бы cбежал из этой комнаты, если бы мог. Потому что я не хочу это слышать – не хочу биться в ловушке, куда меня загоняют ответы, которые не перестаёт давать моё собственное сердце, например: разве у него есть выбор – я первый позволил ему уйти. Если бы сейчас у меня были четыре лапы, я бы спрятался под кроватью и скулил.

Но Ремус всё-таки поднимается навстречу этому юношескому гневу, дрожащими пальцами отбрасывая с лица посеребрённые волосы.
– А что ты хочешь, чтобы я делал, Гарри? Посыпал голову пеплом? Ковылял вокруг Хогвартса, ломая руки и причитая? Удалился в монастырь и сменил имя, назвавшись Абеляром**? Сириус Блэк значит для меня больше, чем кто-либо в моей жизни, но он УШЁЛ!

Но это не так.

– Это не так!

– Так, Гарри. – Голос Луни столь же невыразителен, как его седина, как его комната, как мрачное Лондонское небо за закрытыми окнами. – Он сгинул. Я бы хотел, чтобы это было не так, но он ушёл, и я оплакал его, как мог. А теперь я должен либо жить дальше, либо сдаться и умереть.

– Ты мог бы подождать. – Губы Гарри плотно сжаты, челюсти стиснуты, будто он старается, чтобы не дрожал подбородок.

– Я ждал. Я ждал его двенадцать лет Азкабана, хотя в то же время считал убийцей. Я полжизни ждал то, что мне причитается, – смеётся он, качая головой. – Ты не можешь просить меня ждать и после его смерти.

– Я бы ждал. – Ремус не отвечает, но поворачивается к окну, так что Гарри не видит его глаз – и это говорит о многом. – Ждал бы! – Ребёнок отталкивается от двери и делает шаг вперед, настаивая: – Я считаю, я бы ждал вечно, если бы любил кого-то так сильно. И я бы не забыл его в первые же...

– Я никогда, – Ремус веско бросает слова, как камни для переправы через бурный поток речи Гарри, – не забуду его.

Гарри, наконец почувствовав, что уже перешёл все границы, колеблется.
– Но Чарли...

– Это Чарли. Он совершенно не похож на Сириуса, и никогда не будет похож. – Луни отбрасывает волосы с усталых глаз и посылает Гарри умоляющую улыбку. А моё сердце сжимается при виде того, как тяжело ему это даётся. – В конце концов, это может ни к чему и не привести, не так ли? Все, что есть сейчас, – несколько дружеских писем. А на нашем первом свидании я превращусь в опасное создание, а он будет делать заметки и держать палочку наготове на случай, если я попытаюсь перегрызть ему глотку.

И Гарри проявляет милосердие – он смеётся.
– Да, Чарли нравятся опасные существа, – признаёт он и бросает хитрый взгляд, которого, уверен, побаиваются его профессора – Поэтому ты позволяешь ему...

– Позволяешь ему? – Ремус вежливо отказывается заполнить паузу любым из первых шести обвинений, пришедших мне в голову. Гарри, кажется, не осознаёт, что это благожелательность со стороны Ремуса, и вспыхивает густым румянцем.

– Позволяешь, чтобы ты ему нравился, – бормочет он.

Я не знаю, как Ремус ухитрился не рассмеяться.
– Ну, – ответил он, на минутку задумавшись, – не многие люди рассматривают меня в качестве добычи, если они только не учитывают выгоду, которую принесёт им моя шкура.
Не то что бы я могу быть зверски разборчивым. – Но он видит, как от этих слов темнеет сердитый взгляд Гарри, и, слава Мерлину, останавливается прежде, чем я был бы вынужден сам заорать на него. – Но, кажется, я нравлюсь Чарли, а Чарли нравится мне. Он умный, способный и симпатичный парень, и отношения с ним льстят мне.

– Но ты не любишь его?

– Я его едва знаю! – смеётся Ремус, вставая с кровати. Его отражение вскользь касается моего плеча, когда он босиком направляется к Гарри. – Нет, Гарри, я не люблю его – ещё нет. Но думаю, смог бы, если... – Он не утруждает себя перечислением тысяч «если», которые возникают при этой дразнящей перспективе. Ему и не нужно. Мы все думаем о том «если», которое лезет без очереди.

– Ты не умрешь, Ремус. – Гарри вкладывает в голос больше тихой жестокости, чем осмелился бы любой нормальный человек. Это та яростная воля, которая удерживает Тёмного Лорда в безвыходном положении, дёргает и тащит меня к Гарри, в то время как забвение должно обладать мною по праву. Это оружие Гарри.

Но Луни издаёт печальный смешок и качает головой.
– Увы, Гарри. Немного раньше, если дела на войне пойдут плохо, немного позже, если мы победим, но вопреки тому, во что хотел бы верить лорд Волдеморт, в вопросах смерти выбора нет. – Он прислоняется к дверному косяку, скрестив на груди руки. Одно время я думал, что это обычная сутулость, но сейчас, так близко к полнолунию, я осознал её истинный смысл: человеку, слишком уставшему выстаивать в одиночку, нужна опора.

– Гарри, ты должен взглянуть фактам в лицо, – произнёс он. – Мне тяжело даётся это проклятие. Каждое полнолуние забирает несколько лет моей жизни, даже с зельем Снейпа, облегчающим трансформацию. Я ещё молод для волшебника, но оборотни редко живут дольше шестидесяти, а если им это удаётся, то сиделки в хосписах не ждут их с распростёртыми объятиями. – Он улыбается своей жалкой шутке, но только он один. Гарри смотрит просто убийственным взглядом, и если бы я мог дотронуться до Ремуса, я бы попытался стереть эту ужасную правду с его губ. – Я могу не пережить эту войну, – мягко говорит Ремус, – но, если переживу... Я должен начать думать о будущем. Кто захочет позаботиться обо мне?

Гарри не отвечает. Он кусает губы, сердито смотрит несколько секунд, качает головой, рывком открывает дверь и вихрем несётся по коридору. Моё сердце надрывается ещё чуть-чуть, когда до меня доходит, что Гарри, все понимая, не предлагает в кандидаты – себя.


* «...бульварное чтиво о магах-соблазнителях» – в оригинале игра слов: bodice-rippers – «Потрошители корсажей», жанр исторических романов с откровенными любовными сценами, автор заменил на robe-rippers – «Потрошители мантий»

**Пьер Абеляр – французский средневековый философ и богослов. Будучи разлучён со своей возлюбленной, Элоизой, и оскоплён, удалился в монастырь.

 

~*~

Гарри спускается в холл – испуганное эхо шагов становится всё тише и внезапно смолкает от хлопка двери ванной. Конечно, он хочет поговорить со мной. Я уже чувствую, как меня тащит, и даже трубы в стене начинают стонать и вибрировать, но его притяжение далеко не столь непреклонно, когда он бодрствует. Я могу сопротивляться ему немного дольше.

Я должен кое-что сделать. Гарри поймёт меня.

Ремус, волоча ноги, идёт через всю комнату к кровати и садится – медленно, осторожно. Уверен, если бы я чувствовал такую усталость, я просто свалился бы. Но Луни никогда не падает, не так ли? Даже провал и отступление у него обдуманы – управляемы, взвешены, как будто он действительно может видеть точку необратимости. Остальные притворяются, что у них её просто нет. А он свою признаёт.

Может, именно поэтому он жив, в то время как другие Мародёры (те, которые не предатели-жополизы) мертвы... или всё равно что мертвы.

Я выскальзываю из-за занавески и сажусь позади Ремуса на его отраженную кровать. Наши колени плотно соприкасаются, но у меня нет надежды, что Луни может это почувствовать. Он не Гарри, в конце концов. Его не питает сила, подобная полубезумной слепой вере этого ребёнка. Может, у него было нечто подобное до Азкабана, до Годриковой Лощины, до Завесы, но он дорого заплатил. Каждый раз он переживал новую беду и двигался дальше, и каждый раз расплачивался кусочком этой веры – способности закрыть глаза, загадать желание и шагнуть в пустоту. Довериться невозможному.

Я тоже часть этого невозможного, и я не осмеливаюсь винить его. И в мире больше нет причин оставить несказанным всё то, что я ни разу не говорил ему, когда моё сердце еще билось в груди... Когда я думал, что буду жить вечно.

Например, что я действительно его понимаю. Что я не хочу, чтобы он умер, ожидая моего возвращения, потому что он должен жить сейчас, и должен быть любим, и, чёрт возьми, он заслуживает быть любимым кем-то, кто не такой кошмарный эгоист, как я. Он заслуживает любви того, кто будет жить для него. Он заслуживает счастья, если есть хоть какая-то возможность для этого, и, может быть, бросив его в этот последний раз, я и дал ему такую возможность.

Если бы он мог слышать, как я это говорю, он бы всё перевернул с ног на голову, заставил меня взять свои слова обратно; человек, позволявший себе чертову, незаслуженную мной роскошь сделать все для меня, – прошу я его об этом или нет. Потому что Ремус всегда находил способ заставить меня принять то, что он должен был мне дать, даже если я знал, что он отдает последнее.

Немного странно чувствовать себя тем, кому он сейчас не может сказать «нет». Это ранит. И в то же время это правильно. Я ненавижу это, но что-то во мне требует, чтобы я поступил именно так.

Я также говорю Ремусу, что, если Чарли Уизли причинит ему боль, если будет лгать, или плохо с ним обходиться, или заставит моего Луни грустить, я, черт побери, сумею найти способ заставить этого конопатого сопляка просить о Завесе как о милости каждым рыжим волоском на его шкуре. И этого Ремус тоже не слышит, но неважно – это обещание, данное мною грёбаной вселенной, которое помогает мне продержаться. Я знаю, что найду способ его исполнить, и не имеет значения, есть ли у клятвы свидетели.

Тем не менее клятвы требуют кое-чего ещё, кроме слов. Прощание – тоже.

Я склоняюсь над сгорбившимся отражением Ремуса, и мой поцелуй заставляет его выпрямиться. Его губы раскрываются под моими, и на секунду моё сердце радостно подпрыгивает. В этот миг безумной надежды, задержав дыхание, я готов изжевать и проглотить каждое своё слово, если бы он только взглянул на меня...

Но нет. Ремус лишь издаёт утомлённый вздох. Затем выскальзывает из моих рук, чтобы снова плюхнуться на кровать, прикрывая рукой глаза от этого ужасного серого света. От света. Потому что я никогда не видел его плачущим, моего Луни, и если вижу сейчас именно это, то ничто в целом мире не помешает мне сойти с ума.

Трус. Да. Вовсе не обязательно это говорить.

~*~

– Что будет, когда я вернусь? – спрашивает Гарри. Пар обволакивает его обнажённые плечи. – Ты тоже будешь там? Ты сможешь?

Почему бы и нет? Не вижу препятствий. Гарри уже доказал, что он – тот якорь, который удерживает меня на месте. Не то что бы я этим возмущался в данный момент, но всё же. Я последовал за ним из Хогвартса в Литтл Уининг, а затем на Гриммольд-плейс, так что возвращение в Хогвартс не должно стать проблемой.

Он крутит полотенце в бескровных пальцах и, кажется, доверяет моей убеждённости.
– Ведь в спальне мальчиков нет ни одного зеркала, правда? – объясняет он. – Только в ванных, а их двери не запираются, – разве что в ванной старост, а я не смогу туда попасть, если только не попрошу Рона или Гермиону пустить меня, и я уверен, что они не оставят там меня одного, особенно если я буду просить их об этом.

Ладно, в этой части «тоже будешь там» может встретить некоторые препятствия. Я делаю круг по комнате – кафель холодит мои босые ноги, когда я приближаюсь к барьеру. С моей стороны он покрыт пышным инеем, так что я могу процарапать послание кончиком Снейповой палочки.
«Ынс», – складывается из букв на запотевшей стороне, обращенной к Гарри.

Прочитав, он мотает головой.
– Невозможно. Я должен снова начать уроки оклюменции, – произносит он так, будто объявляет о своей предстоящей смерти. – Со Снейпом. Дамблдор настоял.

Я процарапываю два слова* на морозном стекле, и наградой мне – испуганный смешок.

– Тем не менее Дамблдор прав, – вздыхает Гарри и трёт лицо полотенцем, пока щёки не начинают пылать, – даже с твоей помощью я не могу закрыться от Вольдеморта. Он ещё слишком силён. И от Снейпа не смогу. Он узнает про тебя, и...

Я снова царапаю на инее, но Гарри занят – он накручивает себя и не замечает. Я зачерпываю воды в ванной, плещу в отраженное лицо Гарри и резко стучу по стеклу.

– Какая книга? – Гарри чихает и вытирает глаза. – Мой дневник? Мы не можем его использовать! Что, если кто-нибудь туда заглянет? Они подумают, что я схожу с ума!

Нет, чёрт, я о другой. Той, что я взял в библиотеке и спрятал под его подушку в комнате, которую Гарри делит с Роном Уизли. Книгу, написанную первым тёмным волшебником, придумавшим слово «легилименция» и чем можно её блокировать. Ту самую книгу, которую Сопливус должен был дать Гарри в руки с первого занятия, но, вероятнее всего, сам даже не слышал о проклятой штуковине. Я думаю, он съест без соли свою шляпу, если поймёт, что она всё время была здесь, на Гриммольд-плейс, а он и не знал об этом.

Гарри украдкой читает надпись на зеркале, и губы его сжимаются по мере того, как он отгадывает перевёрнутые буквы.
– Ты думаешь, если я прочитаю чёртову книгу, это поможет? Мы же говорим о СНЕЙПЕ. Я уже знаю, что ничего не понимаю в этом, а он никогда не объясняет.

Я процарапываю имя девочки на замёрзшем стекле, и он наконец проявляет проблески понимания.
– Ладно, не вижу причин, по которым бы ей и Рону тоже не поучиться этому. Я покажу ей книгу и посмотрю, что она оттуда вынесет. Но что, если этого недостаточно? – В его глазах ясно видно сомнение. – Читать об оклюменции – совсем не то же самое, что ею заниматься, – что, если я всё-таки не смогу?

Ну, это уж полная ерунда. Что, кроме книг, могло рассказать нам с Сохатым, как стать анимагами? А Гарри не глупее своего папы, – неважно, в чём уверяет его Сопливус. Ну, а если Рон и Гермиона с ним заодно, то путь Гарри к оклюменции должен быть ещё короче, чем наш – к анимагии.

Но только ведь у него ещё этот проклятый шрам – зазубренная метка, которую оставил Вольдеморт, и она портит всю аналогию. Потому что ублюдок украл кровь Гарри, и теперь тому ничего не будет даваться легко.

Но я всю жизнь потратил на разные уловки, не правда ли? Я всё время был хитрой сволочью, обходящей правила, барьеры, охрану, законы. Поэтому, конечно же, у меня есть план.

Это не вполне нормальный план – он больше основан на предчувствиях, и символике, и недоученной семиотической теории, чем на подтверждённой практике, на которую я мог бы сослаться, но мы уже установили факт: я сам не знаю, что делаю. И не мешайте мне продолжать это делать, особенно теперь, когда мозги моего Гарри воюют на два фронта – с Вольдемортом и со Снейпом. Мальчику нужен перерыв.

И я думаю, что знаю, какой прорыв сможет здесь помочь.

«Меаледс ым отч еовреп, – царапаю я на стекле, – желаниЕ медйан».



* «два слова» – Вы догадались, какие? Я – да! ;)
 
Категория: NC-17 | Добавил: Макмара | Теги: Гарри/Сириус, NC-17
Просмотров: 1273 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/1 |